Марианна Анатольевна Герасимова, Мураша

[eliabe-l.livejournal.com]

Незадолго до смерти Юрий Либединский написал повесть« Поездка в Крым ». Эта повесть касается одного эпизода жизни Либединского - поездки в Крым для встречи с Мурашей, Марианной Герасимовой в начале 1920х. Либединский привез ей в подарок свою первую повесть « Неделя », которую он ей посвятил и которая имела сногшибательный успех у молодых партийцев того времени.

Его поздняя « Поездка в Крым » кажется мне одним из самых пронзительных любовных признаний в русской литературе, причем сам по себе тип любви достоин особого разговора. Русская литература знала безнадежную, противоречащую разуму, всепоглощающую любовь-влечение (история Павла Петровича из « Отцы и дети » или Ася из « Первой любви » Тургенева), любовь семейную и незаметную (любовь Николая Ростова к княжне Марье с его « вот я палец свой люблю? А отруби его… » - цитирую по памяти; любовь Наташи Ростовой к Пьеру у Толстого), любовь высоко романтичную, возвышенную у Герцена (к его первой жене Наталье Захарьиной, описанной в « Былое и думах »). Либединский же говорит о другом, новом, типе любовных отношений - любви-товариществу, в которой силен элемент дружбы, равенства, взаимного признания равных прав, уважения; в которую включена и работа каждого на одно и то же дело жизни - дело освобождения и построения нового общества.


Либединский был знаком с Марианной и ее сестрой Валентиной (которая вышла замуж за друга Либединского - А. Фадеева) с детства. Отец сестер был революционером. Валентина Герасимова рассказала в юности Либединскому, что они с матерью жили одно время очень тяжело. Отец был в тюрьме, даже хлеба было купить не на что. Был, правда, дядя, брат отца, богатый человек, выбравший сознательно успех идеалу преображения общества (он говорил « одеяло лучше идеала »). Дядя хорошо относился к племянницам, но мать не хотела просить у него помощи:
« Это нельзя, - ответила Валя серьезно, - революционер не может просить подачки. Для революционера это унижение - просить у богатых ». В какой-то момент ситуация была настолько безнадежной, что мать предложила своим дочерям всем вместе утопиться, броситься в Москву-реку. Валентина была согласна с матерью, но Марианна, которой было лет 13, возразила:
« Что это будет, если все, чуть что, станут в воду кидаться ? »
« А мама не могла не считаться с Мурашей, потому что она, хоть и маленькая, но личность. Так и получилось, что Мураша нас спасла. » А потом другие революционеры узнали об их бедственном состоянии и « рабочие помогли ».

Биография Марианны типична для ее поколения - в ранней юности активное участие в « Съезде учащихся »:
« И я впервые по новому взглянул на нее, почувствовал словно дуновение жаркого ветра на своем лице. Это был восторг перед ней, признание ее превосходства в само решающей и главном - я не мог бы так сказать, как говорила она. Я бы не мог так исчерпывающе ясно, и с такой ловкостью, и при этом с таким язвительным изяществом наносить удары нашим противникам! Весь съезд в полном молчании слушал ее, даже буржуйчики притихли ».

Затем, при приближении белых, уход в подполье. Маринна работала учительницей в красноармейской школе, затем в системе партийной пропаганды.

« Иногда в ту зиму к нам приезжала и Марианна. В передней она снимала шубу, некоторое время охорашивалась перед зеркалом. Приняв комнатный вид, открывала дверь и вдруг появлялась перед нами, разрумянившаяся с мороза, и казалось, что солнце светится в ее волосах, которые она, наперекор всем трудностям и невзгодам того времени и наперекор установившегомуся тогда стилю, не стригла.
Споры наши к тому времени приобрели совсем иной, чем раньше, характер. Один раз я стал высказыватъ ей свои мысли об обреченности интеллигента-революционера, о недопустимости с его стороны стремления к личному счастью… Марианна энергично запротестовала, сказала, что эти мысли недостойны пролетарского революционера, что настоящий революционер живет, радуясь тому, что имеет возможность отдать все свои силы революции.
Мне этот разговор навсегда запомнился. »

« Она была педантически строга в отношении своих обязанностей, общественных и служебных. (…) Теперь в смысле последовательности материалистических взглядов она не уступала мне, а порой и учительно наставляла меня. Она работала инструктором Политуправления Приуральского военного округа…
О чем мы говорили тогда? По-прежнему много о литературе и искусстве. Но каждая новая статья или речь Ленина, каждая доставленная через агентство Центрпечати новая книга вызывала наше оживленное обсуждение ».

« Я не испытавал по отношению к ней ничего похожего на то,что испытывал по отношению к другим девушкам, в которых влюблялся. Но все время не хватало ее, мысленно я вглядывался в милое лицо, и мне хотелось, чтобы ее быстрый и ясный взгляд коснулся меня, чтобы я слышал ее звонкий и несколько однотонный смех, чтобы она назвала меня по имени или каким-то прозвищем,одним из тех, которые, меняясь, потом сопровождали меня всю нашу жизнь. … Выходит, это любовь? …
…Я во все глаза смотрел на нее - мне хотелось разглядеть, в чем кроется секрет ее новой власти надо мной, власти, о которой она, явно, не подозревала. Да я и сам не находил источника этой власти. Мураша как Мураша, мила, как всегда, и привычна в обхождении. И все в ней издавно до родственного знакомо - и тоненькое личико, и манера говорить, и смех. И все это, оказывается, мне нужно, как хлеб, как воздух. Так, значит, это любовь? Но весь мой небольшой и все же определившийся опыт восставал против этого слова, наполненного для меня совсем другим, темным и хмельным, волнением ».

Через несколько лет, по окончании Гражданской войны (Либединский воевал):
« Любит ли она меня? Казалось бы, всей предыдущей жизнью подготовлены мы были к тому, чтобы любить друг друга. Но я чувствовал себя так, словно мне не двадцать два года, а пятнадцать, и все связанное с признанием в любви казалаось кощунственно грубым… »

Так началась наша любовь, и много в ней было разнго. Мы ходили, обнявшись, по бамбуковым и лавровишневым рощам Гульрипша под Сухуми и бегали на лыжах между сосен и елей Сокольников. И трудились, помогая друг другу, и любили друг друга. И бывало, что любовь приносила нам радость, а бывало, что и горе.
Но ни разлука, ни самая смерть Марианны не разлучили меня с ней. Она всегда со мной. И когда мне бывает трудно, я своей памятью возвращаюсь к ней. От начала жизни и до самого конца ее образ будет светить мне." Ю. Либединский "Поездка в Крым"

Марианна Анатольевна Герасимова, Мураша. Продолжение

[eliabe-l.livejournal.com]

Корнелий Люцианович Зелинский (1896 — 1970) в своей публика­ции «В июне 1954 года» привел рассказ Александра Фадеева о случившемся с Марианной Герасимовой:

«Красивая женщина была и замечательная ком­мунистка. Она в НКВД занималась как раз делами культуры. Но к тому времени, когда Берия ее аресто­вал, она уже ушла из этого ведомства. Я написал ему письмо. Проходит месяц, другой, третий — нет от­вета. А ведь я — Фадеев, член ЦК, как же так? Ну, думаю, я сделал ошибку, что опустил письмо в об­щий ящик в приемной на Кузнецком, куда жены опус­кали свои письма со слезами. Я передал ему (Лав­ рентию Павловичу Берии — авт.) новое письмо другим способом. В нем я писал, что считаю Мари­анну (мы все ее Мурашей звали) кристально чест­ным коммунистом и готов ответить за нее, как и за себя, партийным билетом. Опять идет неделя за неделей. Недели через три, а может быть, и через ме­сяц раздается звонок.

— Товарищ Фадеев?
— Да.
— Письмо, которое вы написали Лаврентию Пав­ловичу, он лично прочитал и дело это проверил. Че­ловек, за которого вы ручались своим партийным би­летом, получил по заслугам. Кроме того, Лаврентий Павлович просил меня — с вами говорит его помощ­ник — передать вам, что он удивлен, что вы, как пи­сатель, интересуетесь делами, которые совершенно не входят в круг ваших обязанностей как руководите­ля Союза писателей и как писателя.

Секретарь Берии повесил трубку, не ожидая мое­го ответа. Мне дали по носу, и крепко. Марианну в общем порядке послали в «Алжир». Все работники ГУЛАГа, то есть Главного управления лагерей, ко­нечно, лично ее хорошо знали, любили и жалели. Ей предложили работать в администрации или даже в ВЧК, но она, гордый человек, была оскорблена не­справедливо возведенным на нее обвинением до пос­ледней степени... Если даже сам Берия не сумел ей ничего пришить, кроме недогляда по службе (мало, оказывается, арестовывала), значит, за ней решитель­ но ничего не было».

Наказание Герасимова отбывала в Карлаге. Ее подругами по несчастью были жены «врагов наро­да». (...) Герасимова решительно отказалась от каких-либо «поблажек». Она наравне с другими женщинами резала камыш для утепления, работала на молочной ферме... Гера­симовой трудно было справиться со случившимся. Она практически ничего не писала. Фадеев вспоми­нал: «Она, которая сама допрашивала, сама вела дела и отправляла в лагеря, теперь вдруг оказалась там.

Это она могла представить себе только в дурном сне. Она была вообще немного фанатичным человеком. В ней было что-то от женщин Великой французской революции. Анатоль Франс, вероятно, мог бы напи­сать эту фигуру. Это красивая и романтическая жен­щина, у которой судьба отняла ее положение, ее партийный билет, даже ее веру в правоту того, чем она сама занималась, и согнула ее не только перед коровами и травой».

В ноябре1944 года Марианна Анатольевна была освобождена. Она просила Фадеева в письме помочь ей вернуться в Москву. Ходатайство председателя Союза писателей СССР было удовлетворено.

В своей книге «Зеленая лампа» вторая жена Юрия Либединского Лидия вспоминала о возвращении Марианны Герасимовой в Москву: «Едва открылась дверь на Лаврушинском, как меня охватило ощуще­ние праздника. Анна Сергеевна, мать Мураши и Вали (Марианны и Валерии Герасимовых — авт.), всегда тихо-грустная и озабоченная, встретила меня с про­светленным счастливым лицом, словно разом отсту­пили от нее все горести...
Когда я вошла в комнату, где находились Юрий Николаевич, Валя и Марианна, первое волнение, выз­ванное встречей, уже улеглось, они говорили о мало­ значащих пустяках, казалось, не было страшных пяти лет разлуки. Валя и Марианна собирались в баню, шутили, смеялись. Смех у Мураши ровный, немного монотонный, но очень приятный. Ей исполнилось тогда сорок три года, она была еще очень хороша, высокая, статная, с вьющимися светлыми волосами. Но как-то само собой в разговоре возникли серьез­ные ноты.

— Знаешь, Юрочка, я поняла, что в нашей стране, если честно трудиться, везде можно прожить... И даже заслужить уважение! — сказала Мураша.

— Наша-то и там героем оказалась! — с ласковой усмешкой проговорила Валя. — И спасла от банди­тов бутыль со спиртом. Рассвирепевшие алкоголики чуть не убили ее...

(В лагере, Марианна работала на аптечном складе).

Взволнованная всем происходящим, я за все вре­мя, пока мы находились у Герасимовых, не сказала почти ни одного слова. Поэтому я была очень удив­лена, когда, прощаясь в полутемной передней, Му­ раша вдруг крепко обняла меня, поцеловала в обе щеки и в волосы, погладила по голове. Потом, не снимая руки с моего плеча, обняла Юрия Нико­лаевича и сказала негромко, не то серьезно, не то в шутку:

— Юрочка, тебе эту девочку Бог послал... — И, обратясь ко мне, добавила: — Да ведь он этого стоит...

Мы вышли на улицу счастливые и растерянные...

— Конечно, я понимаю, пока существует государ­ство, и люди будут управлять людьми, возможны ошибки, но такого человека... — сказал Юрий Нико­лаевич...»

Марианна Анатольевна Герасимова, Мураша. Продолжение 2

[eliabe-l.livejournal.com]

Фадеев описал дальнейшую судьбу Герасимовой так: «И вот через некоторое время мы встретили словно прежнюю Марианну, к которой опять верну­лась человеческая речь, улыбка и вера в завтрашний день. Она поселилась через двор, в том же доме, где жил я, у своей матери, и отдала свой паспорт ко­менданту в прописку. Комендант через день ска­зал ей:
— Товарищ Герасимова, начальник паспортного стола хотел бы лично с вами поговорить, хотя вы и живете в доме НКВД. 

— Как же вы, товарищ Герасимова, — сказал на­чальник паспортного стола, — такой опытный чело­век и не знаете порядок. Ведь мы же с вами бывшие коллеги. Я вас знаю давно и многое о вас слышал. Но ничего для вас сделать не могу. У вас же в паспорте стоит другая литера.
— Что за литера? — побледнев и стараясь казать­ся спокойной, спросила Марианна.
— А такая литера, которую вы сами прописывали людям. Эта литера не дает вам права жить в Москве, а только за сто километров от столицы.
— Как же так? — растерянно спросила Марианна. — Как же мне быть? К кому я должна обратиться? Мне же обещали... 

— Вы можете обратиться лично к товарищу Бе­рии, чтобы было принято специальное разрешение об оставлении вас в Москве. А пока я вам дам вре­менную прописку на две недели».
1
 

Лидия Либединская вспоминала: «Когда через не­ сколько дней мы вновь пришли к Герасимовым, я не сразу узнала Мурашу. Она лежала на диване блед­ная, голова ее была туго перевязана мокрым поло­тенцем, — снова начались страшные, доводящие до потери сознания припадки головной боли. Разгова­ривала она мало и неохотно, все больше слушала, редко смеялась, — в ней словно погасло что-то.
— Что случилось? 

— Должны были привезти из милиции ее паспорт, и вот до сих пор не привезли. Мураша твердит, что ее снова арестуют. Мы не знаем, как ее успокоить, — ответила Валя.
Друзья делали все, что могли. Приезжал Фадеев и, чтобы отвлечь ее, читал новые главы из романа «Молодая гвардия», Сергей Герасимов предлагал ус­троить Мурашу на Мосфильм. От работы она не от­казывалась, но говорила, что хочет немного отдох­нуть.
Мы не знали тогда, как мучили ее в тюрьме, пыта­ясь заставить подписать ложные показания на дру­зей и близких. Ей не давали пить, спать, ее заставля­ли стоять до тех пор, пока не начинала идти кровь из почек. Мураша ничего не подписала.
— Второй раз я этого не выдержу, — сказала она сестре.
Мураша почти не выходила из дому, не хотела ни­ кого видеть. Юрий Николаевич почти каждый день звонил ей по телефону, но когда говорил, что хочет повидаться, Мураша ссылалась на головную боль и просила повременить с приездом».
После многочисленных отказов, мотивированных каждый раз по-новому, Герасимова была вынуждена согласиться на переезд в город Александров, в ста километрах от столицы. Фадеев решился написать о сложившейся ситуации Сталину. Однако ответа не получил. Накануне отъезда Марианны Анатольевны в Александров, 4 декабря, ее мать пошла в магазин. Вернувшись, Анна Сергеевна застала свою дочь ви­сящей на лампе.
Самоубийство Герасимовой стало для всех, знав­ших эту женщину, шоком.


Фадеев как никто другой понимал Марианну Ге­расимову. Вспоминая все тяготы ее жизни, он сказал: «Но это была несгибаемая душа... Ее человеческая гордость была, пожалуй, выше всего. Она не могла признать насилия над собой».

Марианна Анатольевна Герасимова, Мураша. Окончание

[eliabe-l.livejournal.com]

Отрывок из письма Юрия Николаевича Либединского Сталину:
«На днях особое совещание приговорило к пяти годам лагеря Марианну Анатольевну Герасимову, мою бывшую жену, оставшуюся на всю жизнь моим луч­шим другом и товарищем, человека, которому в мо­лодости я посвятил свою первую книгу «Неделя» <...> Но я знаю все чувства и мысли этого человека <...> И я уверен, что она невиновна, что здесь имеет место ка­ кой-либо гнусный оговор или несчастное стечение обстоятельств. Я уверен в этом, так как знаю, что Марианна Герасимова коммунист поразительной ду­шевной чистоты, стойкости, высокой большевистс­кой сознательности. До 1935 года она работала в НКВД, и ее могли оговорить те враги народа, кото­рые работали вместе с ней. Я уверен, что она не мог­ла сделать ничего такого, что было бы преступно на­правлено против Советской власти.
Не я один так думаю. Не говоря уже.о том, что я готов хоть сейчас назвать не менее десяти чело­ век, коммунистов и беспартийных, которые подпи­шутся под каждым словом этого письма, — все, кто мало-мальски близко знает этого человека, удивлены, огорошены, больше скажу, дезориентированы этим арестом. С 1935 года она на пенсии по временной инвалидности, после мозговой болезни. Эта мозго­вая болезнь является следствием многолетнего пе­реутомления. Этот человек отдал свой мозг револю­ции — и вот ее, страдающую страшными припадка­ми головной боли, доводящей ее до потери созна­ния, — арестовывают. Товарищ Сталин, я уверен, что напрасно!
Вы сказали великие слова о том, что для нас, рядо­вых членов партии, вопрос о пребывании в ее рядах — есть вопрос жизни и смерти. Судите же, в какой сте­пени я уверен в Марианне Герасимовой, если, зная приговор и легко представляя себе ту ответственность, которую я на себя принимаю, я пишу Вам это пись­мо. Но я знаю, так сделаю не один я, так сделает вся­кий, кто знает Герасимову так, как знаю ее я.
Товарищ Сталин, вся моя просьба состоит един­ственно в том, чтобы дело Марианны Герасимовой рассматривалось бы судом, пусть военным, беспощад­ным и строгим, советским справедливым судом со всеми его демократическими особенностями. И я уве­рен, она будет оправдана!
Мне кажется совершенно нелепым, чтобы челове­ка, в такой степени безмерно преданного делу партии, можно было бы запереть в лагерь. Не сомневаюсь, что и там, если только позволит ее здоровье, она будет трудиться в первых рядах. Но зачем брать у нее на­ сильно то, что она сама в любой момент отдаст доб­ровольно — труд, самую жизнь...»



Цитирую по В. И. Бережков, С. В. Пехтерева, "Женщины-чекистки", М., Олмас-пресс, 2003, с. 163-171.