Марианна Анатольевна Герасимова, Мураша. Продолжение

[eliabe-l.livejournal.com]

Корнелий Люцианович Зелинский (1896 — 1970) в своей публика­ции «В июне 1954 года» привел рассказ Александра Фадеева о случившемся с Марианной Герасимовой:

«Красивая женщина была и замечательная ком­мунистка. Она в НКВД занималась как раз делами культуры. Но к тому времени, когда Берия ее аресто­вал, она уже ушла из этого ведомства. Я написал ему письмо. Проходит месяц, другой, третий — нет от­вета. А ведь я — Фадеев, член ЦК, как же так? Ну, думаю, я сделал ошибку, что опустил письмо в об­щий ящик в приемной на Кузнецком, куда жены опус­кали свои письма со слезами. Я передал ему (Лав­ рентию Павловичу Берии — авт.) новое письмо другим способом. В нем я писал, что считаю Мари­анну (мы все ее Мурашей звали) кристально чест­ным коммунистом и готов ответить за нее, как и за себя, партийным билетом. Опять идет неделя за неделей. Недели через три, а может быть, и через ме­сяц раздается звонок.

— Товарищ Фадеев?
— Да.
— Письмо, которое вы написали Лаврентию Пав­ловичу, он лично прочитал и дело это проверил. Че­ловек, за которого вы ручались своим партийным би­летом, получил по заслугам. Кроме того, Лаврентий Павлович просил меня — с вами говорит его помощ­ник — передать вам, что он удивлен, что вы, как пи­сатель, интересуетесь делами, которые совершенно не входят в круг ваших обязанностей как руководите­ля Союза писателей и как писателя.

Секретарь Берии повесил трубку, не ожидая мое­го ответа. Мне дали по носу, и крепко. Марианну в общем порядке послали в «Алжир». Все работники ГУЛАГа, то есть Главного управления лагерей, ко­нечно, лично ее хорошо знали, любили и жалели. Ей предложили работать в администрации или даже в ВЧК, но она, гордый человек, была оскорблена не­справедливо возведенным на нее обвинением до пос­ледней степени... Если даже сам Берия не сумел ей ничего пришить, кроме недогляда по службе (мало, оказывается, арестовывала), значит, за ней решитель­ но ничего не было».

Наказание Герасимова отбывала в Карлаге. Ее подругами по несчастью были жены «врагов наро­да». (...) Герасимова решительно отказалась от каких-либо «поблажек». Она наравне с другими женщинами резала камыш для утепления, работала на молочной ферме... Гера­симовой трудно было справиться со случившимся. Она практически ничего не писала. Фадеев вспоми­нал: «Она, которая сама допрашивала, сама вела дела и отправляла в лагеря, теперь вдруг оказалась там.

Это она могла представить себе только в дурном сне. Она была вообще немного фанатичным человеком. В ней было что-то от женщин Великой французской революции. Анатоль Франс, вероятно, мог бы напи­сать эту фигуру. Это красивая и романтическая жен­щина, у которой судьба отняла ее положение, ее партийный билет, даже ее веру в правоту того, чем она сама занималась, и согнула ее не только перед коровами и травой».

В ноябре1944 года Марианна Анатольевна была освобождена. Она просила Фадеева в письме помочь ей вернуться в Москву. Ходатайство председателя Союза писателей СССР было удовлетворено.

В своей книге «Зеленая лампа» вторая жена Юрия Либединского Лидия вспоминала о возвращении Марианны Герасимовой в Москву: «Едва открылась дверь на Лаврушинском, как меня охватило ощуще­ние праздника. Анна Сергеевна, мать Мураши и Вали (Марианны и Валерии Герасимовых — авт.), всегда тихо-грустная и озабоченная, встретила меня с про­светленным счастливым лицом, словно разом отсту­пили от нее все горести...
Когда я вошла в комнату, где находились Юрий Николаевич, Валя и Марианна, первое волнение, выз­ванное встречей, уже улеглось, они говорили о мало­ значащих пустяках, казалось, не было страшных пяти лет разлуки. Валя и Марианна собирались в баню, шутили, смеялись. Смех у Мураши ровный, немного монотонный, но очень приятный. Ей исполнилось тогда сорок три года, она была еще очень хороша, высокая, статная, с вьющимися светлыми волосами. Но как-то само собой в разговоре возникли серьез­ные ноты.

— Знаешь, Юрочка, я поняла, что в нашей стране, если честно трудиться, везде можно прожить... И даже заслужить уважение! — сказала Мураша.

— Наша-то и там героем оказалась! — с ласковой усмешкой проговорила Валя. — И спасла от банди­тов бутыль со спиртом. Рассвирепевшие алкоголики чуть не убили ее...

(В лагере, Марианна работала на аптечном складе).

Взволнованная всем происходящим, я за все вре­мя, пока мы находились у Герасимовых, не сказала почти ни одного слова. Поэтому я была очень удив­лена, когда, прощаясь в полутемной передней, Му­ раша вдруг крепко обняла меня, поцеловала в обе щеки и в волосы, погладила по голове. Потом, не снимая руки с моего плеча, обняла Юрия Нико­лаевича и сказала негромко, не то серьезно, не то в шутку:

— Юрочка, тебе эту девочку Бог послал... — И, обратясь ко мне, добавила: — Да ведь он этого стоит...

Мы вышли на улицу счастливые и растерянные...

— Конечно, я понимаю, пока существует государ­ство, и люди будут управлять людьми, возможны ошибки, но такого человека... — сказал Юрий Нико­лаевич...»