...в рецепции читателей других эпох

[.livejournal.com]

— Самолюбивая посредственность Ленский, — со вкусом проговорил Борис Владимирович, — настолько масштабно незначительнее Онегина, насколько яркая личность крупнее полного отсутствия личности!
Он отправился в обратный путь между партами.
— Поймите, друзья мои! Лиричность, способность любить, увлеченность, поэтичность Ленского блекнут в сравнении с онегинским умом, волей, презрением к смерти, знанием человека и его слабостей…
— Муть! — вдруг сказал Женька развязно. — Я так не хочу!
Было сладостно наблюдать, как быстро зауживается широкая учительская спина, возникает пораженное лицо, слишком яркий для серого костюма, почти красный галстук.
— Извольте объясниться, Столетов! — насмешливо сказал Борис Владимирович. — При моем уважении к личности я способен простить грубость, но вправе потребовать объяснения. Пожалуйста!
— Плохо жить, если Ленский — посредственность! — пробормотал Женька. — Я не хочу, чтобы он был таким!
Ему отчего-то стало легче. К груди прихлынуло горячее, затылок почувствовал верную твердость стены.
— Вы говорили, что любите Пушкина, а ведь Ленский похож на него… — хамским тоном сказал Женька. — Так и Лермонтов думал… Если вам хочется быть Онегиным — будьте! — с дерзкой улыбкой разрешил Женька. — Вы тоже неживой, придуманный…

/Виль Липатов, "И это все о нем"/


Вот я заголовок придумал! А вы голосуйте! И в комментариях скажите, почему так, а не эдак. Комментарии дня на два-три я скрою.
[Poll #2121540]

Comments

[pere0duchesne.livejournal.com]

да как же?! "Красноречивый сумасброд", "защитник вольности и прав".
Если мне не веришь, проверь Томашевского (http://feb-web.ru/feb/pushkin/isj-abc/isj/isj-2951.htm?cmd=p&istext=1)! )))
"РУССО (Rousseau) Жан-Жак (1712—1778), фр. писатель, философ. Европ. слава Р. как яркого и глубокого мыслителя, одного из властителей умов эпохи быстро дошла до России, где популярности его знаменитого эпистолярного романа «Юлия, или Новая Элоиза» («Julie, ou la Nouvelle Héloïse», 1761) не только не уступал, но даже над нею преобладал интерес к его социально-полит. соч., таким как «Рассуждение... способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов» («Discours... sur cette question... Si le rétablissement des sciences et des arts a contribué à épurer les moeurs», 1750), «Рассуждение о начале и основаниях неравенства между людьми» («Discours sur l’origine et les fondements de l’inégalité parmi les hommes», 1755), «Общественный договор» («Du contrat social», 1762) и др. Поставленные Р. и вызвавшие в Европе бурную полемику проблемы отношения к просвещению и науке, природной доброты человека, взаимоотношений народа и власти и др. стали надолго и в России предметами оживленного обсуждения и споров.
П. читал Р. в Лицее. Упоминание его имени в ст-нии «Городок» (1815) рядом с Н. М. Карамзиным (ст. 141), после В. А. Озерова и Ж. Расина, без к.-л. характеристики, свидетельствует о том, что для П.-лицеиста Р. был прежде всего писателем-сентименталистом, гл. обр. автором «Новой Элоизы», к-рая в это время входила и в круг любимых произв. его сестры (см.: «К сестре», 1814, ст. 29). Вместе с тем П. имел представление и о др. соч. Р. В частности, «Общественный договор» служил одним из основных теорет. источников курсов А. П. Куницына «Изображение политических наук» и «Право государственное». Если справедливо предположение, согласно к-рому в ст-нии «Твой и мой» (1813—1817) одним из не названных поименно «философов», «сердитых» на «твой» и «мой», имелся в виду Р. (АН 1900—1929. Т. 1. Примеч. С. 292), то П. было известно по крайней мере одно из основных положений «Рассуждения о начале и основаниях неравенства между людьми». Интерес к социальным идеям Р. проявился у П. в кишиневский период (сент. 1820 — июнь 1823) в обстановке тесного общения с членами Южного об-ва (особенно с В. Ф. Раевским), в чьей среде радикальные воззрения Р. как предтечи Французской революции пользовались большим авторитетом. Пробуждению внимания П. к этой стороне наследия Р. способствовали также в сильной мере подъем революц. движения в Зап. Европе, увлечение поэта героями Байрона, к-рые несли на себе печать руссоизма, выражавшегося в отрицании европ. культуры и цивилизации. Уже в «Кавказском пленнике» (1820—1822) намечено невыгодное для выходца из «цивилизованного» мира противопоставление его человеку «естественному», живущему на лоне природы по патриархальным обычаям. Наиболее полно эта руссоистская мысль отразилась в «Цыганах» (1824), особенно в не вошедшем в основной текст монологе Алеко к сыну (соч. янв. 1825) (Акад. IV, 445—447), где обнаруживаются следы внимательного чтения П. «Исповеди» («Les Confessions», 1766—1769, изд. 1782—1789) Р. Тот же мотив звучит и в посвященных Байрону строках («Судьба людей повсюду та же: Где благо, там уже на страже Иль просвещенье, иль тиран») ст-ния «К морю» (1824).

[pere0duchesne.livejournal.com]

В 1821 П. был увлечен проектом вечного мира Ш.-И. Кастела аббата де Сен-Пьера (Saint-Pierre, 1658—1743; «Projet de paix perpétuelle», 1713—1716. Т. 1—3), с к-рым познакомился по соч. Р. «Суждение о проекте вечного мира» («Jugement sur la paix perpétuelle», соч. 1760) и, м. б., по его же краткому изложению оригинального трактата («Extrait du Projet de paix perpétuelle, de M. L’abbé de Saint-Pierre», 1761). По вопросам, связанным с этим проектом, П. вел горячие споры с М. Ф. Орловым и сделал набросок на фр. яз. своих мыслей («‹О вечном мире›» — Акад. XII, 189—190). В Кишиневе, возможно, читал П. и пьесу Р. «Пигмалион» («Pygmalion», пост. 1770, изд. 1771), к-рую упомянул в черновике письма к Н. И. Гнедичу от 29 апр. 1822 (Акад. XIII, 372). Предполагается (без достаточно убедительной аргументации), что из кн. IV филос.-педагогического романа-трактата «Эмиль, или О воспитании» («Emile, ou de l’éducation», 1762) П. впервые узнал легенду о Клеопатре, давшую ему сюжет, к к-рому он впоследствии обращался неоднократно (ст-ние «Клеопатра», 1824—1830, и др.).
При всем внимании к Р. в кишиневский период адептом руссоизма П. не стал, а с 1823, когда неудачи европ. революций и разгром кишиневской организации декабристов породили у него кризисные настроения и заставили подвергнуть сомнению просветит. основания, на к-рых зиждилась вера в социальные преобразования, характерным для него становится недоверчивое, ироническое отношение к взглядам «защитника вольности и прав» («Евгений Онегин», гл. I, 24. 13). Само это определение употреблено в ироническом контексте, и тут же, параллельно Р. назван «красноречивым сумасбродом». Не согласный с его мнением о том, что поэзия — «самое подлое ремесло» (подлинник по-фр.), П. употребляет фразу: «Руссо не впервой соврал» (письмо к П. А. Вяземскому, март 1823 — Акад. XIII, 59). Уже в «Кавказском пленнике» присутствуют зачатки «антируссоизма» — мысль о невозможности для соврем. человека из «цивилизованного» об-ва освободиться от его законов и обычаев, о бессмысленности бегства от этого об-ва и поисков свободы вне его. В спор с руссоистской концепцией выливаются в конечном итоге «Цыганы». До конца жизни П. сохранял убеждение в том, что фр. философия XVIII в., включая и учение Р., представляла собою явление преходящее, «мысли детские» и «мечты несбыточные» («Александр Радищев», 1836 — Акад. XII, 31). Насмешливо-критическим устойчиво оставалось отношение П. к «соблазнительной» (т. е. развращающей) «Исповеди» (см.: письмо к П. А. Вяземскому от 2-й пол. 1825 — Акад. XIII, 243; «‹О записках Самсона›», 1830 — Акад. XI, 94). В то же время «задумчивый» («О ничтожестве литературы русской», дек. 1833 — дек. 1834 — Акад. XI, 272) Р., без сомнения, имелся в виду в ст-нии «Андрей Шенье» (1825) среди «святых изгнанников», чьи «славны тени» вошли в учрежденный во время Французской революции «бессмертный Пантеон» (ст. 38—39). Профиль Р. (предположительно) был дважды нарисован П. в 1826 на полях черновика «Евгения Онегина», гл. V, 5—6 и 22 (ПД 835, л. 80 об.; ПД 836, л. 49) в окружении (П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, Вольтер, Мирабо, Робеспьер, автопортрет в образе деятеля Французской революции), отражавшем, видимо, размышления о событиях 14 дек. 1825 в контексте европ. истории (Жуйкова. № 731, 732).
В характеристику женских образов своих произв. П. систематически вводит мотив увлечения «Новой Элоизой» (Татьяна Ларина — «Евгений Онегин», гл. II, 29. 3—4; ср. гл. III, 9. 7; Марья Гавриловна из «Метели» — Акад. VIII, 85; Полина из «Рославлева» — Акад. VIII, 150). Письмо Татьяны к Онегину и его к ней несут отзвуки эпистолярных излияний героев этого романа. Высказана гипотеза о существовании связи между «Новой Элоизой» и «Дубровским». Опубликованы якобы сделанные П. выписки из письма Сен-Пре к Юлии (ч. I, письмо 8), к-рые, по предположению А. А. Ахматовой, представляли собою подготовительный материал для письма, личного или в худож. произв. (Весы. 1908. № 1. С. 4, 70; Рукою П. (1935). С. 881—886). Однако сам автограф никто из авторитетных пушкинистов не видел, его подлинность ставилась под сомнение, а суждения в ее пользу, основывающиеся исключительно на косвенных признаках по фототипической публ., не могут считаться убедительными."