![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
eliabe-l.livejournal.com posting in ![[community profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/community.png){kind=small}
aurora_caffe""Но вот вспыхнула мировая война, и с Плехановым произошло то, что—увы—случилось с столь многими вождями 11-го Интернационала, в том числе и с теми, которые считали себя революционными марксистами.
Он стал на патриотическую точку зрения, был искренно убежден, что „правда" и „справедливость" на стороне стран „Согласия" („Антанты"), что их победа доставит торжество „демократии" и будет в интересах рабочего класса всех стран, тогда как победа германского империализма будет равносильна полному и длительному закрепощению проле тариата и в побежденных странах, и в самой Германии.
В этом своем патриотическом увлечении Плеханов зашел так далеко, что оказался почти совершенно одинок в рядах русских с.-д. Его позиции не разделяли даже многие крайние „оборонцы", т.-е. те с.-д., которые считали, что русский пролетариат должен поддерживать войну, так как и до тех пор, пока Россия „обороняется" В то время, как они первым условием успешной защиты России считали свержение преступного самодержавия, Плеханов предостерегал рабочих от политических стачек, т.-е. от революционной борьбы с правительством на время войны; советовал дум ской с.-д. фракции голосовать за военные кредиты и т. д.
Теперь, когда после военнного разгрома Германии войсками Антанты, такие „великие демократии“, как Франция и Америка оказались центрами самой черной мировой реакции когда они душат рабочий класс и у себя, а Франция и в ограбленной, обезоруженной и обескровленной Германии,— теперь, конечно, не приходится доказывать всю ошибочность и весь вред для рабочего класса позиции, занятой Плехано вым во время войны. Но эта его позиция не была все же простой изменой своему прошлому. Наоборот, Плеханов по своему лишь проводил и тут главный и основной принцип своей всегдашней тактики: из всех врагов рабочего класса в ыд е лить наиболее ненавистного и опасного в данный момент и для поражения его вступать во временные союзы со всеми остальными. Раньше, когда таким врагом было русское самодержавие, Плеханов звал рабочих к поддержке „прогрессивной" буржуазии и даже к союзу с ней. неправильно оценивая ее прогрессивность и способность к борьбе и забывая, что такие союзы могуг быть гибельны для пролетариата, которого они лишают самостоятельности и революционной инициативы, а нередко даже затемняют его классовое самосознание и делают его простым орудием в руках ловких буржуазных политиков. (...)
Точно так же, как мы уже указывали в первой главе, ко гда началась февральская революция, Плеханов, верный своему всегдашнему убеждению, что революция в отсталой России может быть только буржуазной, и считая попрежнему, что и после низвержения царизма главным врагом русского пролетариата остается германский империализм,—предостерегал русских рабочих от углубления революции и звал их к соглашению с буржуазией. В это время он, как мы уже знаем, не только оказался фактически в одном лагере с правыми народниками, но и сблизился с недавними своими злейшими врагами—„ликвидаторами“, в то время крайними „оборонцами“ и охранителями буржуазных устоев нашей революции.
Зато, когда началась революция октябрьская, которой Плеханов, конечно, не сочувствовал, но в которой, как он видел, участвуют миллионы пролетариев, проявляя огромный подъем духа и энтузиазм,—в Плеханове в последний раз проснулся старый революционер-якобинец и старый революционный марксист —учитель русских рабочих. В отличие от правых соц.-революционеров и большинства меньшевиков, он, поскольку ему пришлось высказываться в последние месяцы его жизни, понимал историческую неизбежность и закономерность октябрьского переворота и его пролетарский характер; он не выступал против большевиков с таким бешенством, как представители всех других партий (в том чис ле и некоторые члены его собственной организации „Единство“ , как Алексинский, бывший большевик, а-ныне чуть не монархист, соратник Бурцева и Савинкова). Наконец, тоже в отличие от всех других врагов октябрьской революции, он предсказывал новой, большевистской власти довольно прочное и длительное существование и все попытки ее насиль ственного свержения считал обреченными на неудачу. *).
А когда в* ноябре 1917 г. Керенский с генералом Красно вым собирались разгромить большевистский Петербург и к Плеханову явился Савинков с предложением взять на себя составление министерства после победы казаков Краснова,— вот что ответил Плеханов, по свидетельству его жены:, „Я сорок лет отдал пролетариату, и не я буду его расстреливать даже тогда, когда он идет по ложному пути. И вам не советую этого делать. Не делайте этого во имя вашего рево люционного прошлого“ . Мало того, когда после разгона Учредительного Собрания некоторые старые враги Плеханова припомнили в печати, что и он в 1903 г. допускал такую возможность, он ответил в своей п о с л е д н е й большой напечатанной статье, что он от своих слов не отрекается, и что хотя в данный момент он считает'разгон Учредительного Собрания нецелесообразным, н о в п р и н ц и п е вполне признает право революционной партии и революционной власти — для блага революции—на такой шаг.
„Высший закон,—писал при этом Плеханов,—это успех революции... Научный социализм судит о правилах политической тактики или, вообще, политики с точки зрения обстоятельств времени и места: он и на них отказывается смотреть, как на безусловные. Он считает наилучшими те из них, которые вернее других ведут к цели, и он отбрасывает, как негодную ветошь, тактические и политические правила, ставшие нецелесообразными. Целесообразность— вот един ственный критерий его в вопросах политики и тактики. Но ведь это—верх безнравственности!—кричат хором наши противники, противники научного социализма.— Признаюсь, я никак не могу понять—почему. Тут, как и везде, нет ничего безусловного. Когда общественные деятели, судящие о своих политических и тактических приемах с точки зрения целесообразности, задаются целью угнетения народа, тогда и я, разумеется, готов признать их безнравственными; но когда деятель, усвоивший себе принцип целесообразности, руководится благом народа, как высшим законом, тогда я решительно не вижу, что может быть безнравственного в его стремлении держаться таких правил, которые скорее других ведут к его благородной цели“ . (...)
Итак, при всех своих колебаниях в вопросах тактики, при всех отступлениях в своей практической деятельности от истинного духа революционного марксизма, несмотря на неправильную оценку политического положения и нередко неправильное отношение к другим классам и партиям--в такие решающие моменты, как революция 1905—7 г.г,, война и обе революции 1917 г:,—Плеханов все же никогда не был изменником рабочему делу, делу всей сво ей жизни и до последнего вздоха оставался революционе ром и в теории и на практике.
При том, не ошибается, лишь тот, кто ничего не делает. Я Плеханов был в высшей степени активной натурой, был борцом, хотя и идейным, в настоящем, высоком значении этого слова. Ошибки его тактики и внутрипартийной работы забудутся, но его роль, как продолжателя дела Маркса и Энгельса, как основоположника русского марксизма и основателя русской социал-демократии, как учителя многих поколений русской интеллигенции и русского пролетариата, самое существование которого в „варварской" России он первый открыл изумленному миру и которому он предсказал блестящую революционную будущность,—эта роль Плеханова дает ему право на бессмертие не только в глазах русских рабочих, но и в глазах рабочих всего мира.
Практические ошибки Плеханова забудутся. Но то стройное теоретическое здание, которое он создал, останется навегда прочным достоянием и стойкой идейной опорой революционного марксизма. А для России он был, кроме того, достойным членом и ярким завершением той блестящей плеяды просветителей, которая начинается с Белинского и продолжается Чернышевским, Добролюбовым, Писаревым, Лавровым и Михайловским. Только в отличие от них, сохранявших много черт утопизма и мелкобуржуазного народни ческого социализма, Плеханов был первым и величайшим просветителем-марксистом, умевшим соединять холодную трезвость и ясность мысли с глубоко-революцион ным миросозерцанием и столь же революционным темпераментом. "
Цитирую по Б. И. Горев. "Первый русский марксист Г. В, Плеханов". М., Красная Новь, 1925, с. 46-51. Полный текст книги. Благодарю![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
bella_casus за ссылку на текст книги.
Он стал на патриотическую точку зрения, был искренно убежден, что „правда" и „справедливость" на стороне стран „Согласия" („Антанты"), что их победа доставит торжество „демократии" и будет в интересах рабочего класса всех стран, тогда как победа германского империализма будет равносильна полному и длительному закрепощению проле тариата и в побежденных странах, и в самой Германии.
В этом своем патриотическом увлечении Плеханов зашел так далеко, что оказался почти совершенно одинок в рядах русских с.-д. Его позиции не разделяли даже многие крайние „оборонцы", т.-е. те с.-д., которые считали, что русский пролетариат должен поддерживать войну, так как и до тех пор, пока Россия „обороняется" В то время, как они первым условием успешной защиты России считали свержение преступного самодержавия, Плеханов предостерегал рабочих от политических стачек, т.-е. от революционной борьбы с правительством на время войны; советовал дум ской с.-д. фракции голосовать за военные кредиты и т. д.
Теперь, когда после военнного разгрома Германии войсками Антанты, такие „великие демократии“, как Франция и Америка оказались центрами самой черной мировой реакции когда они душат рабочий класс и у себя, а Франция и в ограбленной, обезоруженной и обескровленной Германии,— теперь, конечно, не приходится доказывать всю ошибочность и весь вред для рабочего класса позиции, занятой Плехано вым во время войны. Но эта его позиция не была все же простой изменой своему прошлому. Наоборот, Плеханов по своему лишь проводил и тут главный и основной принцип своей всегдашней тактики: из всех врагов рабочего класса в ыд е лить наиболее ненавистного и опасного в данный момент и для поражения его вступать во временные союзы со всеми остальными. Раньше, когда таким врагом было русское самодержавие, Плеханов звал рабочих к поддержке „прогрессивной" буржуазии и даже к союзу с ней. неправильно оценивая ее прогрессивность и способность к борьбе и забывая, что такие союзы могуг быть гибельны для пролетариата, которого они лишают самостоятельности и революционной инициативы, а нередко даже затемняют его классовое самосознание и делают его простым орудием в руках ловких буржуазных политиков. (...)
Точно так же, как мы уже указывали в первой главе, ко гда началась февральская революция, Плеханов, верный своему всегдашнему убеждению, что революция в отсталой России может быть только буржуазной, и считая попрежнему, что и после низвержения царизма главным врагом русского пролетариата остается германский империализм,—предостерегал русских рабочих от углубления революции и звал их к соглашению с буржуазией. В это время он, как мы уже знаем, не только оказался фактически в одном лагере с правыми народниками, но и сблизился с недавними своими злейшими врагами—„ликвидаторами“, в то время крайними „оборонцами“ и охранителями буржуазных устоев нашей революции.
Зато, когда началась революция октябрьская, которой Плеханов, конечно, не сочувствовал, но в которой, как он видел, участвуют миллионы пролетариев, проявляя огромный подъем духа и энтузиазм,—в Плеханове в последний раз проснулся старый революционер-якобинец и старый революционный марксист —учитель русских рабочих. В отличие от правых соц.-революционеров и большинства меньшевиков, он, поскольку ему пришлось высказываться в последние месяцы его жизни, понимал историческую неизбежность и закономерность октябрьского переворота и его пролетарский характер; он не выступал против большевиков с таким бешенством, как представители всех других партий (в том чис ле и некоторые члены его собственной организации „Единство“ , как Алексинский, бывший большевик, а-ныне чуть не монархист, соратник Бурцева и Савинкова). Наконец, тоже в отличие от всех других врагов октябрьской революции, он предсказывал новой, большевистской власти довольно прочное и длительное существование и все попытки ее насиль ственного свержения считал обреченными на неудачу. *).
А когда в* ноябре 1917 г. Керенский с генералом Красно вым собирались разгромить большевистский Петербург и к Плеханову явился Савинков с предложением взять на себя составление министерства после победы казаков Краснова,— вот что ответил Плеханов, по свидетельству его жены:, „Я сорок лет отдал пролетариату, и не я буду его расстреливать даже тогда, когда он идет по ложному пути. И вам не советую этого делать. Не делайте этого во имя вашего рево люционного прошлого“ . Мало того, когда после разгона Учредительного Собрания некоторые старые враги Плеханова припомнили в печати, что и он в 1903 г. допускал такую возможность, он ответил в своей п о с л е д н е й большой напечатанной статье, что он от своих слов не отрекается, и что хотя в данный момент он считает'разгон Учредительного Собрания нецелесообразным, н о в п р и н ц и п е вполне признает право революционной партии и революционной власти — для блага революции—на такой шаг.
„Высший закон,—писал при этом Плеханов,—это успех революции... Научный социализм судит о правилах политической тактики или, вообще, политики с точки зрения обстоятельств времени и места: он и на них отказывается смотреть, как на безусловные. Он считает наилучшими те из них, которые вернее других ведут к цели, и он отбрасывает, как негодную ветошь, тактические и политические правила, ставшие нецелесообразными. Целесообразность— вот един ственный критерий его в вопросах политики и тактики. Но ведь это—верх безнравственности!—кричат хором наши противники, противники научного социализма.— Признаюсь, я никак не могу понять—почему. Тут, как и везде, нет ничего безусловного. Когда общественные деятели, судящие о своих политических и тактических приемах с точки зрения целесообразности, задаются целью угнетения народа, тогда и я, разумеется, готов признать их безнравственными; но когда деятель, усвоивший себе принцип целесообразности, руководится благом народа, как высшим законом, тогда я решительно не вижу, что может быть безнравственного в его стремлении держаться таких правил, которые скорее других ведут к его благородной цели“ . (...)
Итак, при всех своих колебаниях в вопросах тактики, при всех отступлениях в своей практической деятельности от истинного духа революционного марксизма, несмотря на неправильную оценку политического положения и нередко неправильное отношение к другим классам и партиям--в такие решающие моменты, как революция 1905—7 г.г,, война и обе революции 1917 г:,—Плеханов все же никогда не был изменником рабочему делу, делу всей сво ей жизни и до последнего вздоха оставался революционе ром и в теории и на практике.
При том, не ошибается, лишь тот, кто ничего не делает. Я Плеханов был в высшей степени активной натурой, был борцом, хотя и идейным, в настоящем, высоком значении этого слова. Ошибки его тактики и внутрипартийной работы забудутся, но его роль, как продолжателя дела Маркса и Энгельса, как основоположника русского марксизма и основателя русской социал-демократии, как учителя многих поколений русской интеллигенции и русского пролетариата, самое существование которого в „варварской" России он первый открыл изумленному миру и которому он предсказал блестящую революционную будущность,—эта роль Плеханова дает ему право на бессмертие не только в глазах русских рабочих, но и в глазах рабочих всего мира.
Практические ошибки Плеханова забудутся. Но то стройное теоретическое здание, которое он создал, останется навегда прочным достоянием и стойкой идейной опорой революционного марксизма. А для России он был, кроме того, достойным членом и ярким завершением той блестящей плеяды просветителей, которая начинается с Белинского и продолжается Чернышевским, Добролюбовым, Писаревым, Лавровым и Михайловским. Только в отличие от них, сохранявших много черт утопизма и мелкобуржуазного народни ческого социализма, Плеханов был первым и величайшим просветителем-марксистом, умевшим соединять холодную трезвость и ясность мысли с глубоко-революцион ным миросозерцанием и столь же революционным темпераментом. "
Цитирую по Б. И. Горев. "Первый русский марксист Г. В, Плеханов". М., Красная Новь, 1925, с. 46-51. Полный текст книги. Благодарю
bella_casus за ссылку на текст книги.![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2024-07-27 09:28 am (UTC)Спасибо за уточнение Вашей позиции. Вообще, мне осмысленная полемика интересна, благодарю за участие в ней.
1. Я уже писала, что считаю, что все мыслящие люди вправе выносить оценки, суждения и т.д. Особеннно, когда они основаны на основательном знакомстве с предметом. А уж насколько знакомство основательное, решает сам человек, но, конечно, предполагая, что с ним могут не согласиться и указать ему на пробелы в его знаниях.
Но вот комментарии неуважительные, заходы свысока, когда речь идет о людях исторических, мне кажутся неприемлимыми. Я вообще считаю, что цель гуманитарного знания — понимание других эпох и других людей. Не все люди, по отношению к которым мы сделали усилие понять их позицию, нам симпатичны. Но неуважение, да еще по отношению к людям, которые очень много посвятили сил благородному делу, представляется мне морально ущербным, да и просто глупым и смешным.
С этой позицией можно не соглашаться. Я не претендую на абсолютную истину или на то, что могу убедить всех. Но вот для меня это так. И я, когда заходят сверху, да еще я не вижу на чем такое высокое мнение о себе основано, обычно возражаю, и иногда довольно темпераментно.
2. Согласна с Вами, дипломы и даже публикации — не всегда свидетельства компетенции в вопросе. Но они представляют собой объективный источник знаний. Их можно прочитать, согласиться с автором или, напротив, счесть, что его знаний недостаточно, что его аргументация неубедительна и т.д. А какое же объективное представление о знаниях можно составить из авто-аттестации "я знаю средневековую историю получше вашего"?. Не говорю уже о том, что говорящему совершенно неизвестно, насколько его собеседник знает историю средневековья. Но замечу, что никакой знаток этого периода так радостно не выскажется, не будет так железно уверен в значительности своих знаний, потом что средневековая история это огромная, гигантская область знания. Самые крупные специалисты знают хорошо, как правило, один период одной страны, иногда региона, иногда период самый короткий, одну сферу жизни. Я училась у блестящего историка, он занимался большую часть своей жизни историей небольшой страны на протяжении пары веков. Вот по таким заявлениям и видно, что человек, который себя аттестует как знатока, на самом деле плохо знает, о чем говорит. Я попросила у гражданина списка его работ — потому что это объективное доказательство. Это то, что можно прочесть, по чему можно составить себе мнение. А устные заявления заинтересованной стороны в том, что его знания замечательны, никаким подтверждением этих знаний не являются
3. Опять-таки чувствую, что вступаю на скользкую почву, ибо моих знаний в этой сфере явно недостаточно, но действительно ли Тьер революционер масштаба Плеханова или Троцкого? Или даже Аксерольда? Поверю Вашей точке зрения, ибо Вы куда более компетентны в этом вопросе, чем я.
Я хуже знаю работы и жизнь Аксерольда, получше Плеханова и еще лучше представляю себе Троцкого. Не симпатизирую на основании того, что про него знаю Аксерольду — читала его послереволюционные письма, читала кое-то в архиве, и симпатии у меня это не вызывает. Но неуважительно или насмешливо я бы к нему не отнеслась, облекла бы свою критическую позицию в уважительную форму. И даже предположила бы, что мое мнение — не единственно возможное.
no subject
Date: 2024-07-28 04:03 pm (UTC)